Я играл с куском верёвочки и случайно накинул себе на шею петлю. Бабушка, сидевшая тут же на диване, успешно вернула меня к жизни и в последующие восемь лет мы с Конфуцием не виделись.

Наша очередная встреча произошла после урока истории в седьмом классе.Училка, дай бог памяти, как её звали, красочно описывала конец декабристов, впрочем я не исключаю возможности, что это были народовольцы, кому суровый царский режим выписал смерть через повешение.

Находясь под впечатлением, я, как прирождённый естествоиспытатель, решил сам если и не пройти всю дорогу «героев», то хотя бы попытаться прочувствовать момент казни.

Дома, не найдя подходящей верёвки – не висеть же на шпагате, я воспользовался папиным галстуком, соорудив на одном конце петлю, а другой привязав к ручке шкафа. По моей идее, мне достаточно было лишь выпрямить ноги, чтобы ослабить давление на шею.

Торжественно представив себе море сочувствующих, а их, судя по рассказам исторички, было именно столько, я подогнул ноги и… снова увидел лицо китайца. Правда теперь я уже и сам стоял на пыльной, уходящей в туманную даль, дороге и мог различить всю небольшую фигуру философа.

Он сидел на низкой скамеечке и покуривал тонкую трубочку с длинным чубуком. По сторонам узкогубого рта висели седые усы, а глаза, даром что узкие, излучали мириады весёлых лучиков.

– Привет, юноша, – сказал старик, не открывая рта – одними губами, – меня зовут Кон Фу Ци.

– Э..э..здравствуйте, – я ещё не знал, что случай свёл меня с одним из самых сильных умов человечества и принял его за казаха или киргиза: иначе откуда бы я мог понимать его слова,- вы кто? А где я?

– Как где? – усмехнулся странный старикан, выпуская клуб необычно пахнущего дыма, – ты на Единственной Дороге Истины. Разве ты забыл, что я должен открыть тебе истину ?

– Вы… мне? – тупо переспросил я.

– Да, садись, – Конфуций махнул высохшей ручкой, напоминавшей воронью лапку, и подвинулся, освобождая рядом с собой неширокое пространство на скамеечке. Я повиновался.

– Слушай первую истину, – китаец наставительно поднял указательный палец. Абсолютно не удивляясь происходящему, я приготовился слушать.

– Далеко-далеко отсюда было когда-то Великое Королевство. Правил им охочий до наук император Цзинь Ю. Всюду рассылал он путешественников, чтобы те привозили ему сведения о землях, где тот ещё не бывал.

Был у него и очень богатый сад во дворце, где император держал диковинных животных, привезённых ему охотниками или заморскими купцами.

Любознательный Цзинь Ю очень любил гулять по аккуратным, посыпанным чистым белым песочком, дорожкам своего сада; он подолгу останавливался около клеток, клеточек, клетушек и прочих загонов.

Ещё Цзинь Ю очень любил наложниц, что помоложе, и содержал их в немеренных количествах.

Как-то раз, гуляя по своему любимому саду в обществе красавицы Мэй Вонг, император обратил свой царственный взор на небо и подумал, что с годами он уже узнал все тайны земли, но так ничего и не знает о небе, кроме того, что там живёт Солнце и Луна, но куда уходит одно и откуда появляется второе, Цзинь Ю не было ведомо.

С того дня император не знал покоя. День и ночь он думал о тайне неба и о том таинстве, что находится за небесной гладью.

Однажды, Цзинь Ю призвал к себе самых храбрых приближённых и задал им задачу – как добраться до неба и посмотреть, что же там находится. Долго заседали учёные (и не очень) мужи, но в конце концов и они приняли решение.

Со всех концов Великого Королевства стали свозить ко дворцу крепкие и тонкие бамбуковые шесты, из которых специальные мастера строили Лестницу-до-неба.

Через какое-то время лестница-до-неба была готова. Многие смельчаки, желая услужить императору, вызвались забраться на эту лестницу, но Цзинь Ю решил сделать это сам.

Он снял свою императорскую обувь – ступни должны чувствовать бамбуковые ступени, освободился от своей императорской одежды – прохладный ветер будет обдувать натруженное в дальнем пути наверх тело, и взял с собой лишь один кожаный мешок с водой.

Так начал восхождение великий Цзинь Ю. Мы не знаем, долго или нет карабкался по лестнице-до-неба император, но в какой-то момент он действительно достиг того, куда лез. Неба.

Вблизи небо оказалось гладким, голубым и приятно шелковистым на ощупь. Цзинь Ю померещилось, что оно, небо, сделано из очень дорогой бумаги. А бумагу император уважал. Он сделал маленькое отверстие в небосводе и вылез наружу.

Когда Цзинь Ю поднялся на ноги, то понял, что стоит он на скользкой и белой поверхности и, насколько ему хватало глаз, во все стороны лежала эта таинственная белая влажная равнина.

Тогда Цзинь Ю отхлебнул из своего кожаного мешка, положил его, чтобы не заблудиться, около дырки откуда он вылез, и смело направился куда глаза глядят.

В это время красавица Мэй Вонг почувствовала зуд в её неземной красоты глазике. Она подошла к зеркалу в золотой, тонкой резьбы, раме, оттянула пальчиками веко и увидела как по её синеватому белку, от зрачка, передвигается крошечная точечка.

Подумав о залетевшей случайно в глаз букашке, красавица Вонг коснулась движущейся точки кончиком наслюнявленного пальчика и, достав раздражающую глазик соринку, аккуратно смыла её, опустив немыслимой красоты руку в воду, с плавающими в ней лепестками чайной розы.

Зуд оставил Мэй Вонг и она, радуясь побежала в сад, надеясь встретить там императора, но его нигде не было видно. Стояла устремлённая в высь бамбуковая лестница-до-неба, но император так по ней никогда и не спустился обратно…

Конфуций умолк. Трубочка продолжала пыхать душистым дымом.

– Юноша, вот тебе истина номер один, – слегка приоткрылись губы старика, – надеюсь ты понял её смысл ?
– М… м… – замялся я, – никогда не лезь на небо… никому не объять необъятное? – вспомнился Козьма Прутков.

– Дурак, – философ вскочил на ноги и мне показалось, что он готов огреть меня посохом, – ты так ничего и не понял, значит, я в тебе ошибся…

Конфуций, поднимая облачки пыли, двинулся прочь.

– Учитель, – закричал я ему в след; даже не знаю, почему я назвал его учителем – представители этого племени мне всегда были неприятны, – постойте, учитель, так в чём же первая истина…

На секунду философ остановился. Потом обернулся.

– Весь подлунный мир настолько огромен, что никому не добраться до его понимания и настолько мал, что без труда помещается в глазу красавицы, – проговорил наставительно Конфуций.

– И что? – мне казалось, что я упустил нечто важное, – что из этого следует?

И он открыл было рот, дабы произнести откровение, но тут, из другого мира пришёл страшный БАБАХ – это отломилась ручка шкафа, на которой я имел честь повеситься.

Дорога, Конфуций, таинственные истины – всё осталось непонятно где, а здесь, в восемьдесят третьем году двадцатого века я стоял на коленях около оторванной дверцы шкафа и натужно кашлял, пытаясь вогнать в свои соскучившиеся по кислороду лёгкие побольше воздуха.

С тех пор я увлёкся древнекитайской философией, но снова встретиться с Конфуцием мне удалось лишь много лет спустя – в возрасте двадцати восьми лет.

Марианна Ф., потом я иногда звал её Греческой Смаковницей – как киногероиню, появилась в моей жизни абсолютно неожиданно. Этот цунами ворвался в спокойное море моей реальности и перевернул всё с ног на голову. Нельзя сказать, что мы были похожи или интересовались одним и тем же, но секс одинаково остро воспламенял нас жарким огнём страсти, выталкивая на вершины совсем запредельные и неизведанные.

Марианна совсем не походила ни на роковую красотку, ни на ту-которую-ждёшь-всю-жизнь; так тридцатилетняя тётка с неплохой фигурой, не более того. Но в определённых точках соприкосновения мы подходили друг к другу как хитрый ключик к замысловатому замочку.

Моя временная подруга, а то, что это временно, даже не обсуждалось, как аксиома о никогда не пересекающихся параллельных прямых, не обладала излишней скромностью и мы быстро перепробовали все возможные, возможные с трудом или вовсе невозможные позы и игрища.

Однажды Греческая Смаковница появилась с таким загадочным выражением лица, что я понял – мы на пороге чего-то новенького, совсем неизведанного. И я был прав.

Подруга достала шёлковый шарфик и заговорщицки посмотрела на меня.

– Ты когда нибудь слышал об аноксии? – спросила Марианна, снимая с себя туфли и колготки, – аутоэротическая асфиксия – возбуждение при сдавливании кровеносных сосудов на шее, – как зазубренный материал выдала женщина, рассматривая себя в зеркале. – Специалисты уверены, что асфиксия – это лучший способ испытать яркий оргазм. Попробуем? – и Марианна так грациозно выскочила из всей остальной одежды, что я тут же со всем согласился.

Греческая Смаковница накинула мне на шею пахнущий духами легкомысленный шарфик и, точно объездчица мустангов, вскочила на меня и понеслась в дикие пампасы оргазма под воинственные душераздирающие крики. За пару секунд до прибытия в точку назначения она взялась двумя руками за края шарфа и с силой потянула их в стороны….

…я оказался на той же дороге, где пятнадцать лет назад оставил своего мудрого китайского собеседника.

Конфуций всё так же сидел на своей низкой скамеечке и потягивал неизменную трубочку, правда теперь уже, в силу своей испорченности, я по запаху понял, чем он там пыхает.

Старик поднял на меня узкие разрезы глаз и улыбнулся одними морщинами.

– Привет, юноша, – Конфуций поднялся и медленно пошёл по Дороге Истины, – не составишь ли мне компанию? – он в ожидании полуобернулся, а я не заставил себя долго ждать.

– Учитель, – я реально проникся древней философией и уважение переполняло меня, – разреши узнать, почему я здесь, стоит мне потерять сознание. И окажусь ли я с тобой случись мне не задохнуться, а, например, удариться головой?

– А ты поэксперементируй, юноша, – улыбнулся тонкими губами Конфуций, но сжалился и продолжил, – мы находимся в надлунном мире. Только остановив кровеносную реку энергии Ки на пути к сознанию, ты можешь оказаться за Чертой и познать истину. Ты готов ко второй истории?

– Готов, – отрапортавал я.

– Ну вот и чудно, – взял меня под локоть Учитель сухонькой рукой.

Мы стали неспеша прогуливаться.

– Пришло время открыть тебе вторую истину, – начал старик, а я приготовился слушать.

– В незапамятные времена недалеко от чистого озера Далайнор, на берегу реки Орчун-Гол стоял большой красивый город. Люди жили в нём работящие и удача сопутствовала им во всех начинаниях. Но однажды прилетел с Юга Страшный Дракон. Он опустил свою чешуйчатую тушу на болотистый берег озера, расправил перепончатые крылья цвета кислой морской капусты и положил длинный, заострённый на конце хвост в прохладную воду.

Страшный Дракон был отвратителен на вид (как, впрочем, и полагается быть драконам) и источал немыслимую вонь, что не придавало ему популярности среди местных жителей. Приплюснутая змеиная голова с текущими гноем глазами сидела на толстой короткой шее, а рот Дракона был полон мелких ядовитых зубов.

Мерзкая тварь перекрыла чистую воду, бегущую по специально отведённым каналам, и в городе началась засуха, болезни и падёж скота. Люди не единожды посылали к дракону гонцов на предмет выкупа, но змей и без того был богат и не поддавался на уговоры.

Наконец это ему наскучило и чудовище высказало свою волю. Повелел змей отдать ему на неделю самую красивую девушку города для утех, или, грозился, никогда не оставит он в покое несчастное население.

Парламентёры уже повернули было назад, как Страшный Дракон воскликнул противным фальцетом, – «Да и не забудьте, она должна быть покладиста и любвеобильна: насильно нам, земноводным, ничего не надо, мы от этого не заводимся!».

А самой красивой девушкой была, конечо же, Линь По.

Горожане собрали целую делегацию и пошли уговаривать красавицу. Когда они подошли к её дому их встретил возлюбленный Линь По – симпатичный и добрый молодой человек Чанг. Он сидел на циновке около входа и улыбался пришедшим.

– Я уже знаю, зачем вы пришли, – встал он им навстречу, – и я сам, вместо Линь По пойду и отдамся Страшному Дракону, ибо честь моей любимой для меня дороже…

– Но ведь ты э.. э… не совсем «самая красивая девушка», – заволновались люди, – как бы не осерчал змей, хуже будет…

– Смотрите, на щеках моих ещё не растут волосы, кожа моя гладка и упруга, а походка изящна, – ответил им Чанг, – обещаю вам, что дракон не догадается. А я уж потерплю неделю на благо родного города и моей ненаглядной Линь По.

Тогда вперёд выступил один мудрый китаец (впрочем, там все были китайцы) и, слегка понизив голос, заметил, – Но, уважаемый Чанг, у тебя же нет яшмовой пещеры для утех, как же ты собираешься впустить в себя нефритовый стержень дракона?

– Я предложу ему свой шоколадный грот, – ответил смелый Чанг и отправился на болотистый берег озера Далайнор.

Прошла неделя.

По уговору Страшный Дракон пустил в город воду и возрадовались тому и фермеры и горожане. Линь По с нетерпением ждала своего любимого назад.

Но он не вернулся. Чанг лишь прислал короткую записку на тонкой рисовой
бумаге о том, что ждать его нечего, и, как было сказано далее, он «нашёл свою настоящую любовь и ныне же отправляется со Страшным Милым Драконом путешествовать».

– Ну, что, юноша, – повернулся ко мне Конфуций, выпустив благоухающий клуб дыма, – ты конечно понял вторую истину?

Я замялся. Понимая, что истина должна быть возвышенна и мудра, я решительно переборол в себе гомофобию и начал вещать заумным голосом, надеясь понравиться философу.

– Учитель, – кротко начал я, – видится мне, что истинное учение искусства любви настолько велико, что даже Страшный Дракон способен влюбить в себя человека, покорив его.

– Идиот, – застонал Конфуций, – ты так ничего и не понял!!

Глаза его чуть приоткрылись, а седые тонкие усы топорщились.

– Ты мне не ученик, иди обратно в подлунный мир, – протянул он куда-то вверх тощую руку и стал меркнуть.

– Нееееет! – завопил я, – открой истину, Учитель!

И он смилостивился, мой Конфуций.

– Запомни, отрок, вторая истина в том, что Страшные Драконы не видят разницы между яшмовой пещерой и шоколадным гротом, а пидорасы этим пользуются!

И тут я выскочил из надлунного мира в свой родной, где вокруг моей шеи был обмотан шарфик Марианны.

С тех пор я с нетерпением ждал нашей очередной встречи с Учителем, но, несмотря ни на разные ухищрения моей любовницы, с коей мы вскоре расстались, ни на другие придумки я не мог добиться нужного эффекта.
Жизнь моя превратилась в сущий ад. Я должен, обязан был узнать третью истину и это стало моей idea fix.
Так я и жил следующие десять лет. Не женился, не заводил друзей. Зачем? Меня волновала только Истина. В один из вечеров я понял, что мне больше нечего делать в подлунном мире.
Я спокойно встал с кресла, нашёл плотный шнурок и закрепил его на турнике в проёме двери. Принёс из кухни табуретку, снял тапочки и забрался на неё. Накинул на шею петлю, прыгнул…

…Здравствуй, юноша, – Конфуций сидел на своей скамеечке на обочине Единственной Дороги Истины, – рад видеть тебя? Пришёл наконец-то?

Конфуций поднялся и обнял меня за плечи левой рукой, правой он полез к себе в карман расшитого серебряной ниткой халата и достал тонкую трубочку – сестру той, что дымилась и характерно пахла у него во рту.

Я не посмел отказаться.

– Ну что же, теперь ты готов стать обладателем самой главной истины, – таинственно начал Конфуций, – всё, что ты должен сделать, это соединить логически две первые, которые ты уже познал.

Я задумался.
Первая истина гласила, что весь подлунный мир настолько огромен, что никому не добраться до его понимания и настолько мал, что без труда помещается в глазу красавицы.
Вторая повествовала о том, что Страшные Драконы не видят разницы между яшмовой пещерой и шоколадным гротом, а пидорасы этим пользуются.
Никакой связи между ними я не видел.
Я чуть не плакал.

– Учитель, я ничего не вижу, – мой голос сорвался, – я не достоин?

Конфуций улыбнулся кончиками губ.

– А ты уже затянулся ? – слегка кивнул он мудрой головой на дымящуюся у меня в руке трубочку.

Я сделал несколько глубоких долгих затяжек.
И тут мне открылась третья истина. Я сразу же её увидел и засмеялся от того, что не мог заметить этого ранее. Я смеялся и мне было хорошо. Рядом со мной хихикал Конфуций.

– Отличная, китайская трава, – сказал Учитель и я с ним согласился.

Впереди у нас была вечность, которую мы намеревались провести, сидя на обочине Единственной Дороги на низкой скамеечке, и философствуя покуривать длинные тонкие трубочки, начинённые настоящей китайской истиной.

Источник: http://www.yaplakal.com/forum6/topic245343.html

- Вот это – показал он на шкурку апельсина, – похоже на то, что мы обычно видим вокруг себя и на что, как правило, обращаем внимание в первую очередь – это одежда, блага, статус, манеры, пол человека и прочие важные видимые всеми вещи.
Шкурка – иллюзия того, что это и есть апельсин. Но только, когда он не почищен. Шкурку можно снять и апельсин тогда становится похожим на апельсин…
И человек устроен так же – шкурка иллюзий, скрывает под собой многое. Но она, рано или поздно, спадает. Ткни голый апельсин посильнее ногтём, и сок потечёт из него на землю.
Человек не хочет быть так же беззащитен, как апельсин, поэтому ему так необходима защитная шкурка из дорогой одежды, машины, дома. И тогда он – «фрукт»! И каждый фрукт может думать, что его жизнь будет длиться вечно…

Мастер замолчал. Его руки аккуратно лежали на коленях. В воздухе витал нежный запах фрукта. Ученик ожидал продолжения разговора – летний воздух был ароматен и немного приправлен пением птиц…
- Что ты видишь? – снова спросил Мастер молодого человека, кивая на раздетый апельсин в своих руках.
- Очищенный апельсин. Пахнет вкусно, – и он радостно, совсем по-детски заулыбался.
- Один? Целый? – уточнил Мастер, его спина стала ещё более прямой, а взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт.
- Ну, да, – уверенно подтвердил Ученик.
Мастер поднёс фрукт к лицу и глубоко вдохнул его аромат. В его действиях была безупречность, мудрость и какая-то безграничная вечность. Он медленно отделил одну дольку и на ладони протянул её Ученику:
- А это – апельсин?
- Да! Вот, ёлки, как мудро. Долька – это тоже апельсин.
- Вот так и в жизни – часть чего-то называют целым.

Долька – кажется целым апельсином, если тебе никогда не удавалось увидеть апельсин целиком. Например, ты всегда доставал его из консервной банки или ел в ресторане во фруктовом салате.
Долька – всего лишь часть целого. Она может многое рассказать об этом целом, но не всё.
Потому что она – не целое.
Люди видят «дольку» своей личной реальности, думая, что это – вся реальность и всегда судят по этой «дольке» всю реальность целиком.
Человек в разных ситуациях демонстрирует «дольку» себя, а другие формируют о нём своё мнение, как о целом, считая его, своё мнение, единственно верным.

Ученик сосредоточенно молчал, вспоминая похожие на эту метафору ситуации из своей обычной жизни.
Мастер тем временем аккуратно отламывал дольку за долькой. Медленно… По одной… Пока все дольки не были отделены друг от друга и ярко-оранжевой гурьбой в художественном беспорядке не улеглись в пригоршни Мастера. Он с улыбкой протянул руки на встречу Ученику:
- Возьми. Сколько хочешь. Угощайся…
Ученик взял две дольки.
Молодой человек быстро съел всё, что взял и потянулся ещё. Апельсин оказался сладким и несколько долек утолили его аппетит.
- Возьми ещё, – и мастер опять протянул руки навстречу молодому человеку:
- Спасибо, больше не хочу. Очень сладко.

Мастер, утвердительно покачал головой и тоже положил в рот аппетитную дольку. Она сочно взорвалась во рту, растекаясь и соблазняя своим ароматом.
Он закрыл глаза… Время и вкус апельсина – тянулись медленно…
В руках Мастера осталось несколько долек. Оба мужчины наелись, и Мастер положил рядом с собой оставшиеся части.
После паузы он продолжил:
- Вот так и человек – состоит из нескольких частей.
Первую «дольку» человека мы едим с жадностью и торопливостью при первой же или второй встрече с ним.
Другую – с большим удовольствием чуть позже, третью – уже не торопясь. Ведь человек, как апельсин, состоит из многих долек и их много и достаточно, чтобы и потом утолить свою жажду и аппетит употребления другого человека.
Вкусив некоторые «дольки»-части, мы наедаемся, и человек приедается нам. Мы отворачиваемся от него и говорим, что пресытились отношениями с ним.
Что поделать – слишком сладко.

А оставшиеся «дольки» человека? Мы раздаём их другим, выбрасываем, оставляем без присмотра, пока не высохнут и станут безжизненными. Обычно происходит так же, когда люди пресыщаются друг другом. Нам не интересно, что будет дальше с человеком. Пусть живёт, как знает и заботится сам о том, что он потерял в отношениях с вами…
- Дааа…, – протянул Ученик. Аналогия с людьми грустная, если не сказать ужасная.
Я вот подумал, что и с другими ситуациями в жизни происходит так же.
Сначала мы видим имиджевую шелуху события – шкурку фрукта, думаем, что это и есть суть или самое важное.
Потом, через какое-то время, ситуация очищается от внешнего, и мы видим ещё один слой реальности. Но на долго нас не хватает – приедается вкус, дольки порой кажутся все одинаковыми, их слишком много. Интерес пропадает.

Точно! – парень звонко шлёпнул себя по лбу ладонью, – и с бизнесом, и с обучением так же получается…
Мастер утвердительно покачивал головой, глядя за горизонт.
- Мастер! Грустно как-то – Обжоры мы все и Потрошители фруктов–ситуаций, фруктов-знаний, апельсинов-людей. Это как-то не похоже на мудрость жизни! Мастер?
- Ты можешь не соглашаться с этой аналогией. Наверное, есть и другие – точнее, жестче и, наверное, лучше – сказал мастер.

Та реальность, в которой живут люди – тихо уточнил он – своеобразна. Одни дома меняются людьми на другие, дешёвые машины – на более дорогие, меняют телефоны, партнёров, образования и всё остальное. Затем, употребив – отбрасывают, без благодарности и без понимания главного – зачем всё это было.
Как же это не может быть мудростью жизни, если так живут все?
Ученик чувствовал, что Мастер задаёт этот вопрос, чтобы он сам нашёл ответ. Но ответа у парня не было:
- Да, все так живут. Но я же пришёл к вам с вопросом! И других, так же что-то мучает. Они уже наелись. Им надоела сладость жизни. Их тошнит от неё. Они не видят смысла в таком количестве апельсинов. Что же они потом ищут? Другой фрукт? Да, нет. Через некоторое время та же участь с другим фруктом настигнет их опять – всё приестся. Что же все ищут?

Мастер повернулся к оставшимся долькам и стал на свет рассматривать одну за другой. Вдруг он улыбнулся и одну из них положил себе в рот. Через мгновение на его ладони лежала крохотная косточка, которую мы обычно выбрасываем, когда она нам попадается во время трапезы.
Молодой человек в восторге замер, глядя на эту, самую маленькую, часть апельсина.
Мастер улыбался, переводя взгляд то на Ученика, то на апельсиновую косточку.
Ученик вел себя как первоклассник, который вот-вот закружится вокруг себя на одной ноге.
Мастер заговорил:
- Апельсиновая косточка похожа на то, что продлевает жизнь апельсину, который тебя только что радовал.
Она маленькая, но содержит в себе многое, если не сказать всё – и дерево, на котором растут апельсины, и множество будущих цветов, из которых вырастут фрукты с красивой кожурой, защищающей дольки.

Косточка – тот потенциал, возможность, продолжение, развитие жизни, отношений, ситуаций, которые можно поддерживать и развивать. Но она несъедобна и её, как правило, отбрасывают или проглатывают не замечая.
И если быть внимательным и хотеть видеть то, ты обнаружишь что есть мудрость жизни, и есть отражение мудрости. Сама мудрость в жизни обычно незаметна…
Многое из того, что другие люди могут рассказать тебе о мудрости – не выдерживает испытания реальной жизнью …

Уметь видеть главное или причину, которая порождает одно следствие за другим – этого, как правило, более чем достаточно…

Так вот, за Дядю Хрюшу, это телега была козырная в натуре. Приходит, короче, Хрюшкин к себе домой со стаканом какой-то непонятной травы. А жена его куда-то свалила, то ли к подруге, то ли куда-то, короче, свалила. Вот он, значит, пришёл домой, позакрывал все форточки и заманьячил в одиночку целый косой. А потом полез в холодильник, вытащил оттуда пятилитровую каструлю с борщом, сел на ковер перед телевизором и, втыкнувши в какую-то санта-барбару, начал этот борщ машинально хавать.

Короче, потом приезжает с райцентра Хрюшкина тёща. А в квартире кумар как в газовой камере. И вот его тёща хапнула как следует этих жирных центров, и сразу обторчалась вчерняк. Метётся, короче, напрочь убитая тёща по квартире, и вдруг натыкается на Хрюшкина. А Хрюшкин лежит весь раздутый как утопленник, с кровавой пеной на губах. Тёща сразу высаживается на конкретную измену и звонит в скорую помощь. А там ей отвечают: ништяк, бабулька, сейчас приедем.

Короче, приехали доктор с медсестрой – а кумар-то всё ещё висит! И вот, короче, доктор с медсестрой… Короче, прямо в коридоре их накрыло в полный рост! И вот они оба толкутся возле вешалки, переглядываются, хихикают, шепчутся, саквояжи роняют, потом поднимают, потом снова роняют. А тёща стоит в полной непонятке и ни во что не въезжает. А они её спрашивают: бабуля, у тебя покушать чего-нибудь найдётся? А то мы сегодня ещё не завтракали. А тёща на них как наехала: у меня тут зять сейчас умрёт, а они, видите ли, покушать! А они говорят: бабуля, без измен! Без измен, бабуля! Сейчас мы твоего зятя отремонтируем, а ты иди на кухню и приготовь нам чего-нибудь покушать. А то мы сегодня ещё не завтракали вобще. Тут тёща врубается, что это всё как надо, и идёт на кухню.

Потом через некоторое время она выглядывает с кухни и видит. Ага! Короче, там уже доктор медсестру прямо на коврике, а Хрюшкин лежит как лежал. Тёща думает: во, гады! А я-то старалась, хавать им готовила, а они гады немцы. А я им хавать готовила. И тут её посещает конкретный вруб, что это на самом деле ни фига не врачи на самом деле. И с таким мыслями она звонит в ментовку и говорит: миленькие, родненькие, приезжайте поскорее, тут бандиты со скорой помощи зятя моего отравили, дочку мою украли, сейчас меня зарежут, квартиру ограбят, всех поубивают! Менты говорят: вызов приняли, сейчас приедем. Тогда тёща ховается в ванную, закрывается на шпингалет и вдруг случайно начинает втыкать в зеркало.

А в зеркале идёт кино унесённые ветром с тёщей в главной роли. И вот она, короче, втыкает в это кино, и чувствует, что жизнь она прожила не напрасно. И что это была, в натуре, не жизнь, а просто сплошной героический подвиг. И что сейчас она всех бандитов как тараканов – тапком и в унитаз! И вот она хватает швабру, выскакивает из ванной и кричит: ААААА!

А в коридоре уже стоят двое ментов, вспоминают, зачем они сюда приехали. Потому что крышу им ещё на лестничной площадке снесло, с первой хапки Хрюшиных центров. И вот они стоят в коридоре и пытаются вспомнить, что они вобще тут делают. А тут из ванной на них выскакивает старуха со шваброй наперевес. Тогда они перестают зависать, отодвигают старуху под стенку и заходят на кухню.

А на кухне уже сидят доктор с медсестрой, пьют чай и смотрят друг на друга влюблёнными глазами. Они только что добили пяточку от Хрюшиного косяка, и теперь им очень-очень хорошо. Менты у них чисто на автопилоте спрашивают документы. А доктор говорит: какие вобще документы? Мы же, ёлы-палы, доктора со скорой помощи.

Тут менты аж обрадовались: О! Доктора! А промедол у вас есть? Доктор говорит: да что вы, парни? Промедол же только в реанимации, нам его уже лет пять как не выдают. Менты спрашивают: а что у вас есть такое интересное вобще? – Только димедрол, ребята, только димедрол. Менты тяжело вздыхают и говорят: ну ладно, если уж точно ничего нет, и даже кетамина нет? Ну, если даже кетамина у вас нет, а паркопан у вас хоть есть? Ну, хотя бы по паре колесиков, мы уже вобще нормально подсиняченные, нам чисто с легонца догнаться. Короче, кончаются эти базары тем, что медсестра достаёт машыну и загоняет им по два куба димедрола внутривенно.

Ну, да. Короче, значит, все оттягиваются в полный рост. А тёща, ага. А тёща, короче, стоит и смотрит на это кино через стеклянную дверь. И думает, что же ей, бедной, делать. И в конце концов она въезжает, что это всё одна мафия, и ничего она тут не сделает. И Хрюшкин с ними всеми заодно. Короче, надо писать генеральному прокурору, нанимать адвоката, раскручивать следствие. И все эти смуры её так сильно загружают, что она машинально садится на диван и постепенно начинает беседовать с генеральным прокурором.

И вот вся бригада убитая заходит с кухни повтыкать в телевизор. А тут тёща сидит на диване и на полном умняке беседует с генеральным прокурором. Менты у врачей спрашивают: а это вобще откуда такая старуха? Врачи говорят: без понятия, хотя – она тут вроде с самого начала была, кажется. Менты говорят: вы послушайте, что она гонит! Она же стебанутая в натуре! Врачи на это отвечают: мы же не психиаторы вобще, но тут, по-моему, никаких сомнений быть не может. Стебанутость налицо. Менты говорят: а чего она тут делает, если она стебанутая? Это же непорядок, в натуре. Если она настолько стебанутая, она должна сидеть в дурдоме. Сейчас, короче, позвоним на дурдом, чтобы приехали забрали, а то ж это беспредел конкретный вобще. И вот старшой мент посылает младшого звонить на дурдом.

Потом приезжает скорая с дурдома, в хату заходят два санитара и психиатор. Младшой мент в это время уже кимарит на полу под вешалкой с телефонной трубкой в руках. Вся остальная команда сидит перед телевизором и занимается своими делами. Мент уже обрубился, тёща обрубилась, Хрюшкин продолжает ловить свои свинячьи кайфа, врач с медсестрой целуются и, короче. А по телевизору идёт концерт русской народной попсухи.

Дурдомовская команда тихо оглядывается по сторонам и начинает молча пританцовывать. А потом подпевать в три голоса: кальбаса, кальбаса, до чего ж ты хороша.

На этот шум просыпается мент старшой и говорит: о! ещё врачи! А промедол у вас есть? Дурдомовская команда ему что-то очень невежливо отвечает. У него сразу портится настроение, он берётся за дубинку и начинает обычный свой наезд: а ну, предъявите документы!

Дурдомовцы говорят: у нас с собой нет, у нас в машине. Сейчас пойдём принесём. А мент им: никуда вы не пойдёте, родные вы мои! Короче, мы вас всех задерживаем на сорок восемь часов до выяснения. Санитары сразу его осаживают: будь реалистом, мужик – нас же трое, а ты один, и, кроме того, какой-то дрянью наколотый. И в ответ на эту борзоту конкретную мент сразу меняется в лице, вытаскивает свой чёрный пистолет и каак заорёт: «Стоять, суки! Лицом к стене, руки за голову!»

И тут вдруг внезапно Хрюшкин, за которого все уже давно забыли, как будто его нету вобще. Так вот, Хрюшкин, короче, лежал-лежал, и в этот самый момент, когда мент пистолетом размахивает, телевизор орёт, дурдомовцы на измене. И в этот момент Хрюшкин вдруг как перднет! Прямо аж люстра затряслась! И всех, кто был с ним в комнате, резко пробивает на хи-хи. Поржали, короче, минут пятнадцать, и сразу стали все как родные братья. А тут кстати по телевизору началось белое солнце пустыни и все стали дружно в него втыкать.

Но Хрюшкин, он же, в натуре. Короче, кайфоломщик всем известный. Людям клёво, они только прикололись повтыкать в телевизор, а Хрюшкин прикололся попердеть. Пердит, блин, и пердит! И кроме того что воняет, как вагон тухлой капусты. Так, кроме того, ещё высаживает людей, что он вот-вот сейчас обделается. И что с ним потом делать. Дурдомовцы говорят: а давайте его в ванну положим, чтобы как только, так и сразу. А менты говорят, давайте его лучше вобще с квартиры вынесем, чтобы он тут вобще не вонял.

В результате, приходит вечером Хрюшина жена и застаёт такую картину. Короче, Хрюшкин лежит на коврике у порога, уже слегка обкаканный, но чувствуется, что это ещё только самое начало.

Конечно, эта картина её отнюдь не радует. В натуре, братья-сестры, что тут может быть радостного: взрослый мужик лежит под дверью в такой гнусной гадости и воняет хоть святых выноси. Она, конечно, смотрит на него и думает: во, подлец! И с таким дыбилом я жизнь связала. Правильно меня мама предупреждала, а я, блин, дура, её не послушалась. На этой печальной ноте она заходит в хату и видит свою маму совершенно никакущую на диване отъехавшую. А на ковре.

Ну, короче, все уже давно пообрубались, но зрелище всё равно впечатляет. Прикиньте: на ковре плотной кучкой четыре медика, два мента и медсестра. Короче, спокойной-ночи-дети.

Дяди Хрюшина жена минуты две смотрит на этот бардак, потом берёт в руки швабру, расталкивает ею всю уторчанную бригаду и выгоняет её с квартиры. Причём как-то так по-деловому, почти без матюков, как она вобще умеет. Типа вроде как бы небольшая уборочка вобще. При этом самое первое открываются все форточки, и остатки центров вылетают в атмосферу. А следом за ними вылетает пользованная машына с контролем и ништяком димедрола, медицинский саквояж, женские трусы, две ментовские фуражки и пистолет Макарова. Но подобрать всю эту хрень уже некому. Потому что гостёчки сразу посадились в свои тачки и скипнули быстрее ветра. И всем им было очень стыдно.
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=7

А ништяков, короче, нету. Пустой казан стоит, и всё. Даже хлеба не осталось. Нету вобще ничего, короче. И вот растаман громко думает: а кто это мои ништяки всё захавал? А из-под шкафа отзывается стрёмный загробный голос: ЭТО Я НИШТЯКИ ТВОИ ЗАХАВАЛ!!! Растаман даже удивился: то есть как это «я ништяки твои захавал»? Это же не может такого быть, вобще, чтобы я ништяки твои захавал. И вобще ты, знаешь, не высаживай, потому что за твои ништяки вобще базара нету. Откуда, вобще, на моей хате твои ништяки? Гонишь ты, короче, ой, гонишь… А голос ему говорит: Дебил! Повторяю ещё раз: Я ништяки ТВОИ захавал! А растаман ему говорит: а кто ты вобще такой, что на моём же флэту на меня дебилом называешь. А ну, если ты такой крутой, вылазь с-под шкафа, я тебе щас покажу, кто в доме хозяин. А голос ему отвечает: ДА, Я КРУТОЙ! ДЕРЖИСЬ, КОЗЁЛ, ЗА СТУЛ, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ВЫЛЕЗУ!

Ну, растаман, короче, взялся за стул. Стоит, смотрит, а с-под шкафа никто не вылазит. Ну, он, короче, повтыкал минут полчаса и пошёл за хлебом. Вернулся, сел хавать. Вдруг слышит из-под шкафа: Чувак, хорош гнать! дай хлебушка!

Растаман туда смотрит, а оттуда характерной походкой вылазит зелёная мыша с красными глазами. И говорит: Ну, дай хлебушка! А растаман ей: хренушки! Не фиг было меня дебилом называть. А ну, лезь обратно под шкаф, не мешай мне хавать. Тогда мыша залазит под шкаф и оттуда бухтит: (маты я пропускаю) Кусочек хлеба для бедной мышки, и то зажал! Ну, подожди: ночью вылезу, снова всё схаваю.

И свалила. А растаман высел на измену. Он же ночью или спит, или зависает. Ситуацию не контролирует, короче. А мыша, она же, во-первых, ночью не спит, в темноте всё видит, это же надо теперь заморачиваться от неё хавчик прятать, чтобы она его не заточила. Это же такой напряг, короче, как на войне, теперь и не покуришь нормально, всё время надо за мышу думать, чтобы она ничего не схавала. Забил косой, покурил – а его не прёт! Такая вот мыша – пришла и весь кайф навеки обломала.

Тогда растаман думает: это, наверно, сейчас надо растаманскую кошку найти и подписать её, чтобы она с мышей разобралась. А растаманскую кошку найти не проблема. Потому что она как с вечера растаманского молока напилась, так до сих пор лежит посреди хаты, как мешок с драпом. И вот растаман начинает её тормошить, за уши, за усы, за хвост и так далее. В конце концов она открывает левый глаз и говорит: о, ништяк! А клёво бы сейчас ништяков каких-нибудь заточить. Тогда растаман терпеливо и доходчиво врубает её в ситуацию с ништяками и подлой мышей, которую надо срочно схавать. Кошка его внимательно слушает, а потом говорит: ну, чувак, я вобще так поняла, что завтрака сегодня не будет, да? Ну, тогда я ещё повтыкаю, ладно? И закрывает свой левый глаз обратно.

А тут приходят друзья-растаманы и застают своего дружбана на полу возле напрочь убитой кошки на жуткой измене. И говорят: браток, не высаживайся! Мы вот сейчас покурим и эту мышу прищемим, чтобы она тут не бспредельничала. А мыша им с-под шкафа: куда вам меня щемить, кони красноглазые! Задрачивает, короче. А с-под шкафа не вылазит.

Тогда растаманы свирепеют и разрабатывают зверский план, как эту мышу с-под шкафа выгнать и жестоко наказать. Короче, значит так: два растамана должны встать на стулья и трусить шкаф сверху, ещё один растаман должен стучать по шкафу кулаком, ещё один будет шарудеть под шкафом шваброй, а ещё один встанет возле шкафа с двумя бутылками, чтобы как только мыша вылезет, так и сразу в неё метнуть. Потом они раскуривают косой и приступают к выполнению своего плана. Короче, два растамана становятся на стулья и начинают трусить шкаф, ещё один ритмично стучит по шкафу кулаком, ещё один чисто под ритм шарудит под шкафом шваброй. А старый растаман тоже под этот ритм стучит бутылками. И вот они постепенно входят в ритм и начинают оттягиваться в полный рост, получается такой индАстриал, типа Айштунценде Нойбаутэн.

Короче, сейшенят они, значит, типа минут пятнадцать или даже полчаса, и вдруг слышат, кто-то на гитарке начал подыгрывать. Причём саунд какой-то совсем незнакомый, явно не местный, но всё равно клёво так, мягко и, главное, очень в тему. Смотрят – а там стоит чувак какой-то, совсем непонятный, откуда он и вобще. Растаманы его спрашивают: чувак, а ты откуда. А он говорит: я с Ивано-Франковска, шёл тут мимо, слышу, люди сейшенят на ударных, вот решил с гитаркой подписаться. А растаманы говорят: та, это мы не сейшеним. Это мы мышу с-под шкафа выгоняем.

Тогда ивано-франковец заглядывает под шкаф и говорит: ну, чуваки, это вы её до конца сезона так выгонять будете. Потому что она уже давно под полом сидит. У вас же в плинтусе дырка, так она туда скипнула ещё в начале сейшена.

Растаманы смотрят: а там и в самом деле дырка офигенная, аж ветер свистит. И говорят: ух, ты! Какой, ты, блин, врубной, в натуре! А мы тут со шваброй и с бутылками. А ты, блин, сразу врубился, что она скипнула. Слы, чувак, так ты, может быть, знаешь, как её, суку, прищемить, чтобы она не беспредельничала. Потому что она тут один день тусуется и уже всех достала. А ивано-франковец говорит: это зависит, какая у вас мыша. Тогда старый растаман говорит: ну, она, да… Короче, знаешь, такая вся стрёмная, зелёная, а глаза как маленькие помидорчики. А ивано-франковец ему отвечает: ну, так это, короче, не проблема. Это вы неделю не покурите, и она сама по себе рассосётся.

Тут все растаманы как зашумели: та, шо ты гонишь! Прямо как психиатор, в натуре. Это же как можно, целую неделю не курить, это же вобще умом поехать можно. А ивано-франковец им говорит: тогда давайте другой способ, менее напряжный. Тогда давайте нажарим каши, положим грамм сто на блюдечко и поставим посреди комнаты. Мыша ночью вылезет, каши обхавается и приторчит, а мы её только хап! и сразу запакуем в бандероль и отправим на фиг в Израиль, потому что левым здесь не место. Вот так её сразу в Израиль и отправим. Только надо ещё шкаф пересунуть в другой угол. Растаманы подумали и говорят: чувак, а может быть, не надо шкаф сОвать? Потому что он такой тяжёлый, прямо как монумент, четыре тонны с гаком. А ивано-франковец говорит: надо, чуваки! Не знаю, точно, зачем, но чем-то задним чувствую, что надо. И без долгих базаров встаёт и упирается в шкаф плечом. Тут все растаманы идут ему навстречу и довольно быстро, даже почти без матов и совсем без перекуров, пересовуют шкаф в другой угол.

Потом они по-быстрому дербанят в палисаднике траву, жарят кашу, хапают по три ложки и через полчаса уже висят в полный рост. И тема у них, короче, такая: они все сидят на полу и втыкают на блюдечко с кашей, когда же эта мыша придёт и будет хавать. А на блюдечке происходит такое бурление, шевеление, цветочки растут, птички поют, вселенные встают и рушатся, и всё такое. И вот появляется зелёная мыша, ныряет в эту кашу, начинает там валяться, бултыхаться, бегать, прыгать, и хавает, хавает, хавает – и вот, она, короче, захавала всю кашу и зависла посреди блюдца. Тут все растаманы врубаются, что её надо ловить, и начинают её ловить. А она начинает от них уползать. И вот они ползут за мышей, а она ползёт от них. Ползут они, значит, ползут, и вдруг мыша ныряет обратно под шкаф. А растаманы ударяются в шкаф головой и хором думают: бля! какая, сука, шустрая!

А через минут пятнадцать под шкафом начинается грохот, глухие удары головой в стенку и громкие маты. Это мыша на конкретной измене ищет свою дырку в плинтусе и не может её найти. Потому что шкаф пересунули. И вот она бегает под шкафом, таранит плинтус и кричит: замуровали, демоны! Тогда ивано-франковец суёт руку под шкаф, достаёт оттуда мышу и говорит ей: ну, что, зелёная? допрыгалась?

Мыша оценивает ситуацию и понимает, что она таки в натуре допрыгалась. И говорит: чувак, ну я же не виноватая. Просто, знаешь, вчера так на хавчик пробило, так что мне, уже и похавать нельзя? А ивано-франковец говорит: похавать тебе всегда дадут, если по-нормальному попросишь. Только наглеть не надо, ясно? А мыша говорит: так он же сам первый на меня погнал, и хлеба не даёт. А ивано-франковец говорит: ну, я вижу, ты, в натуре, тупая, ничего не понимаешь, надо тебя воспитывать. Тогда мыша видит, что чувак совсем не пацыфист и настроен очень решительно, и говорит: всё, всё, всё. Всё я понимаю, короче, я здесь со всех сторон неправа, не надо меня воспитывать. Я уже всё понимаю. И беспредельничать больше не буду. Только не надо меня воспитывать.

Тогда ивано-франковец ставит мышу на пол и говорит: ну, смотри. ещё раз чуваки на тебя пожалуются – можешь сразу вешаться. Ясно?

Тогда мыша быстренько отвечает: ясно, гражданин начальник! И снова ныряет под шкаф. А потом через полчаса опять выныривает с-под шкафа и говорит: чуваки, ну, так я что-то не поняла, где моя дырочка?

Но растаманы уже все повырубались, намаялись за день, конечно. Устали, и всё такое. А тут ещё каша пригрузила. И всем эти мышины проблемы по барабану, даже кошка растаманская на них не ведётся. Ну, мыша потусовалась до утра, дырочки никакой не нашла, обломалась и с хаты свалила. И больше её здесь не видели.
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=6

Короче, случай из жизни штангистов. Сидит такой себе штангист у себя дома, пиво пьёт, кальбасу кушает, шуфика по мафону слушает, потом ван-дама по видику смотрит. Офигенный себе штангист: репа во! плечи во! спина как футбольное поле – но только не прёт его вся эта жизнь! Нет, не прёт! Хочется штангу потягать – ну, он же штангист, в натуре, – а штанги-то и нету. Потому что межсезонье.

И вот наш штангист встаёт с дивана и идёт на спортсменскую тусовку. А там сидят ещё такие же штангисты с тоской в глазах, некоторые уже целую неделю штанги не нюхали. Но, говорят, к вечеру штангу должны подвезти. И какую штангу! Пацаны, говорят, вчера один блин вшестером поднимали. Но и цена соответственная – вот только денег ни у кого нет. И у нашего штангиста тоже.

А кругом-то жизнь спортивная кипит! Вот пловцы из бассейна брассом выплыли – можно бы у них денег занять, но они, что им говоришь, ничего не понимают: вода в ушах. Некоторые уже по две недели в заплыве – и на какие только деньги плавают? Ну, так настоящему пловцу много ли надо: город большой, народу много, пару раз нырнуть всегда на шару можно. Там нырнул, тут нырнул – смотришь, уже и наплавался.

Рядом автогонщики тусуются – только и слышно, что про горючку да про кубатуру. Подхожу к знакомому гонщику; давай, говорю, на штангу скинемся, а то у нас не хватает. А он и говорит: ты меня, Славик, извини, – не прёт меня уже давно ваш бычий кайф. Это ж надо, говорит, такое придумать: тяжести тягать. Да если б у меня, говорит, деньги были… Ну, конечно, если бы у него деньги были, он бы на них горючки взял, или каких-нибудь винтиков-шпунтиков, или, на крайняк, колёс бы запасных купил. Потому что ни фига он в штангу не врубается.

А вот легкоатлет знакомый пробежал – мы к нему, а он от нас. Марафон он, видите ли, бежит. Имени Первого Салюта. Следом за ним другие марафонцы промелькнули, даже не поздоровались. А штанги-то никто не несёт. И денег у нас максимум на два блина.

И вдруг появляется из-за угла наш Коля Шварцнеггер – это у чувака такой спортивный псевдоним, чтобы никто не догадался. Походка тяжёлая, глазки красные, улыбочка характерная. И катит перед собой воот такую тачку с блинами! Ну, говорит, чуваки, сегодня оттянемся: дядя из Джанкоя посылочку прислал. Тут все штангисты сразу расцветают на лице и радостно, но без лишней спешки идут в укромный скверик. Там они надевают на штангу блины, крепенько их привинчивают, чтобы не послетали, и начинают её по очереди тягать. Пару раз потянули – ох, хорошо-то как! А тут и менты откуда ни возьмись. «А-а, – кричат, – попались, штангисты сраные!…»

Ну, а дальше-то что? А дальше мы им просто по тыкве настучали, чтобы не мешали людям культурно отдыхать. Ведь мы же спортивные парни штангисты, не наркоманы какие-нибудь! И пусть они нас на измену не высаживают!
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=5

А разведчик идти обламывается. Говорит: ну, что вы, чуваки, в натуре? Там же немцы, они же меня убьют и съедят. Это же гады немцы, они же любого партизана на раз выкупают, что он партизан, и сразу вяжут без разговоров. А главный партизан говорит: без измен, чувак! Слы, чувак, в натуре: без измен! Это всё чисто гонево, что они такие врубные, а на самом деле они, ну, ты понимаешь. Короче, надень, братишка, темные очёчьки, зашифруйся слегонца, и никто тебя не выкупит, что ты партизан. И ходи немножко ровнее, и это. Да… Ага! За базаром следи, короче. А лучше вобще молчи, и, главное, смеяться не надо, понял? Нету там, в натуре, ничего смешного. Ну, подумаешь, ну, немцы. Ну, ходят, ну, по-немецки говорят… В конце концов, у каждого своя шиза, и нечего с них смеяться. Они, может быть, тоже с нас смеются. Ну, так они же по-цывильному смеются, а не так: ГЫ-ГЫ-ГЫ! А ты лучше вобще не смейся, и за базаром следи, и никто тебя не выкупит.

Разведчик говорит: это как-то сильно поморочено. И не смейся, и за базаром следи, и ходи ровнее… Это ж каким монстром надо быть, в натуре. И ещё темные очёчьки. Так они же меня по очёчькам сразу и выкупят, что я партизан конкретный. А главный партизан говорит: спокойно, брат, никто тебя не выкупит. А разведчик: а ты уверен, что никто меня не выкупит? А главный говорит: сто процентов уверен. Что тебя никто не выкупит, если ты сам не спалишься. А разведчик ему отвечает: ну, вот, если ты уверен, что не спалишься. А я за себя ни фига не уверен. Ты, если уверен, бери мой рюкзак и иди туда сам, если ты уверен, что ты не спалишься. Потому что ты на меня посмотри и на себя посмотри, кто из нас более по-цывильному выглядит.

Тут все партизаны начинают на главного наезжать: в натуре, Славик, в натуре! У тебя одного из нас цывильный вид сохранился, и по прикиду, и вобще. И, короче, с такого коллективного наезда дружно выписывают главного в разведку. Дают ему рюкзак, собирают бабки, суют в карман пакаван килограмма на два. И выписывают его в разведку.

И вот он идёт по шпалам в город. Потому что ночь кругом, дизеля не ездят, а он идёт себе по шпалам. Идёт, значит, он идёт, и вдруг только: хлоп! хлоп! хлоп! Кто-то его сзади по жопе хлопает. А он идёт и думает: и кто это там меня хлопает? По жопе? Турист, наверное. Нет, наверное, точно турист. Идёт, короче, сзади, и по жопе хлопает, чтобы я обернулся. А я вот не обернусь. В натуре, какой мне понт оборачиваться? Без понтов, в самом деле: ходят тут всякие туристы галимые, а я ещё буду на каждого оборачиваться. Вот это мне больше делать нечего, только идти и на туристов оборачиваться. И идёт дальше, не оборачивается.

Тут его опять сзади по жопе: хлоп! хлоп! хлоп! А он идёт и думает: нет, это уже не турист. Турист нормальный уже давно бы обломался. Это всё-таки медведь. Большой такой медведь, килограмм на триста. Идёт сзади и хлопает. Хлопает, бля, и хлопает! Сейчас вот обернусь, пошлю его на $$$ и дальше пойду.

И вот он оборачивается и говорит: «Медведь, иди на $$$!» Смотрит, а там паровоз. Упёрся ему носом в жопу и гудит, аж разрывается. А с кабины машинист знакомый высовывается. Кричит: Эй, партизан! Куда собрался?

Партизан ему говорит: в город иду. В разведку. А машинист говорит: ну, ты, в натуре, умом поехал! Там же гады немцы, они же тебя сразу повяжут. А партизан говорит: не грузи. Ничего они меня не повяжут, я же смотри как зашифровался. Прямо как цывильный гражданин, и по прикиду, и вобще. А машинист говорит: цывильные люди паровозы жопами не останавливают. А партизан говорит: ещё и как останавливают! То ты просто цывильных людей не знаешь. Ты лучше, давай покурим, а потом ты меня в город отвезёшь, а то я задолбался уже идти. Иду, блин, как дурак последний, уже три часа подряд, а тут ещё кто-то по жопе хлопает: знаешь, как раздражает! Машинист говорит: ладно, давай покурим.

Короче, приезжают в город оба в хорошем настроении и идут в гости к подпольщикам. А подпольщики сидят у себя в подполье и пишут воззвание к народу. Уже неделю пишут, и всё без понтов. То у них гитара попсуху конкретную гонит, то вокалист лажает, то барабаны что-то левое стучат, прямо как об стенку горохом. Короче, школьная самодеятельность. А им же хочется крутое воззвание, чтобы как Боб Марли, или Питер Тош, или хотя бы как Джа Дивижын. А у них ни фига не получается. И вот они в депресняке уже неделю, бухают со всех сил, ну конечно. И пишут своё воззвание. А тут к ним в гости приходит партизан с воот таким пакаваном травы. И говорит: обломайтесь, чуваки, давайте покурим.

И вот они покурили, а потом взяли инструменты и как начали оттягиваться! В полный рост! Такое воззвание пошло, куда там тому Бобу Марли! А тут соседи, суки, услышали, и сразу гадам немцам позвонили: приезжайте, у нас тут среди ночи шумят, хулиганят, спать не дают.

Приезжают, короче, немцы. И говорят: ну, вас, подпольщиков, мы уже знаем. И последний раз предупреждаем: смотрите, короче, у нас. И тут они замечают партизана. И говорят: а это ещё кто такой? А подпольщики говорят: это братишка из Миргорода приехал, в институт поступать. А немцы: знаем мы ваших братишек! Это же, по глазам видно, что партизан. Короче, говорят, одевайся, парень, и поехали с нами в гестапо.

Приезжают они в гестапо и говорят Мюллеру: вот, короче, партизана привезли. А Мюллер говорит: о, клёво! Партизана привезли! Сейчас мы его будем пытать. А партизан говорит: ну, ты, начальник, в натуре прямо садист! Чуть что, так сразу и пытать! Давай лучше покурим. А Мюллер говорит: покурить мы всегда успеем. Ты давай рассказывай, где твои партизаны прячутся. Партизан задумался, и вдруг говорит: во! Вспомнил! В лесу они прячутся. А Мюллер говорит: ты давай конкретнее, конкретнее давай, а то в лесу, мы и сами знаем, что они в лесу. Партизан ещё раз подумал и говорит: ну, знаешь, короче. Вот это как в лес зайдёшь, так сразу направо чуть-чуть, а потом на просеку и прямо, прямо, прямо, прямо, прямо… стоп! Там же где-то ещё раз свернуть надо. Та, ладно, короче, по просеке, это галидор сплошной, там вобще короче дорога есть, только это надо вспомнить… Сейчас, короче, покурим, и я всё нормально вспомню. А Мюллер говорит: не! Курить мы не будем, а будем мы тебя пытать. Тогда ты точно сразу всё вспомнишь. И перестанешь тут мозги нам вкручивать про просеки и магазины.

А партизан ему говорит: ну, ты, начальник, в натуре, гонишь. Ты же мужик нормальный, что ты, в самом деле, прямо как фашист какой-то? Пытать, пытать… Ну, на, вот! пытай меня, сволочь немецкая! режь меня на части! ешь меня с гамном! мне всё ПО $$$! я ПАРТИЗАН! я твоего гитлера В РОТ $$$$! И не дожидаясь, пока его начнут пытать, хватает, короче, со стола бритву и режет себе руку в десяти местах. Тут все гады немцы на измене хватают его за руки, забирают бритву и говорят: успокойся, чувак! Давай лучше, в самом деле покурим. А он орёт: суки! фашисты! маньяки конченые! – и пытается себе горло зубами перегрызть. Тут гады немцы привязывают его к стулу, так он вместе со стулом на пол падает и лупит головой об цемент. Тут даже Мюллер в натуре перестремался и кинулся звонить на дурдом.

И вот приехали суровые санитары, обширяли партизана галоперидолом, погрузили в машину и увезли на дурдом. А на дурдоме психиатор ему говорит: ну, и чего ты вот это, в самом деле? Партизан говорит: а чего они гонят: пытать будем! пытать будем! И покурить не дают, суки, уроды, немцы позорные. А врач говорит: какие такие немцы? Нету здесь никаких немцев.

Партизан говорит: ха! Вот это залепил, братишка. Как это, немцев нету? Если я же их сам видел. А психиатор ему говорит: мало ли, что ты видел. А партизан говорит: так я же мало того что их видел. Они же меня ещё и повязали. А психиатор: кто ещё тебя вязал? Никто тебя не вязал, это ты всё, парень, гонишь.

Партизан говорит: это ещё кто из нас гонит. А кто меня тогда, по-твоему, на дурдом отправил? А психиатор говорит: какой-такой дурдом? Нету здесь никакого дурдома.

Тогда партизан говорит: что за фуфло, в натуре? Дурдома нету, а психиатор есть. А психиатор ему говорит: и психиатора тоже никакого нету. И санитаров нету. И немцев нету. И русских нету. И евреев тоже нету. И чеченцев тоже нету. И казахов тоже нету. И армянов тоже нету. И французов тоже нету. И японцев тоже нету. И китайцев тоже нету. И корейцев тоже нету. И вьетнамцев тоже нету. Тут партизан въезжает в этот ритм и начинает его стучать. А психиатор достаёт гитару, и у них получается джэм-сейшен часа на полтора.

А потом партизан спрашивает: так что, в натуре немцев нету? А психиатор отвечает: в натуре нету. И меня нету. И тебя нету. А есть только одно сплошное глобальное гонево, с понтом где-то что-то есть. А на самом деле нигде ничего нету, вот. Врубись, мужик, как клёво: нигде вобще совсем ничего нету. И тут партизан как врубился! И как прикололся! Часа три подряд прикалывался, аж вспотел.

А потом говорит: в натуре, клёво-то как! Нигде вобще ничего нету. И гадов немцев тоже нету. Надо пойти корешам сказать, а то они в лесу сидят на изменах, в город за хлебом сходить стремаются. А психиатор говорит: нет, братан, то ты, наверное, ещё не совсем врубился. Потому что никакого города нету. И хлеба нету. И корешей твоих тоже нету. А есть одно сплошное глобальное гонево, и все на него ведутся, как первоклассники. С понтом где-то что-то есть.

Партизан говорит: нет, тут я с тобой не согласен. Ну, ладно, гадов немцев нет, так это даже клёво. И корешей нет, ладно, ну, нету их, и ладно. Нет так нет, в конце концов. Но где-то же что-то должно быть, ёлы-палы! Где-то что-то всё-таки вобще конкретное должно быть. А то я вобще не понимаю.

А психиатор говорит: ты, знаешь что, братан. Ты, короче, впишись у нас на недельку. Оттянись, крышу свою подправь. А потом ты во всё по-нормальному врубишься. А партизан говорит: ты вобще меня извини. Ну, ты, конечно, клёвый мужик, вобще. Только ты меня извини, наверно. Потому что я сейчас, наверно, ещё немного посижу и пойду. Пока ещё дизеля ходят. А то потом опять в лес по шпалам, знаешь, какой напряг. И хлеба ещё надо купить, потому что. Так что я наверно точно сейчас пойду. А психиатор говорит: без проблем, чувак. Сейчас вот покурим слегонца, и пойдёшь, куда тебе нужно. И достаёт с письменного стола уже приколоченный косой.

Короче, покурили. А утром ещё покурили. А вечером догнались, на гитарках поиграли, песни попели, чаю попили. Короче, всё ништяк, программа конкретная. А потом с утра надербанили травы в палисаднике и замутили молока. И вот партизан постепенно на дурдоме плотно вписался. А там на дурдоме клёво, народ по жизни весь отбитый, шизофреники крутейшие. Весь двор травой засеяли, ещё и поле у них где-то за Супруновкой, гектара два с половиной. И вот по осени едут они все туда на заготовки. И тут партизана снова пробивает, что ему надо в лес. Садится он, короче, на дизель и едёт в лес.

А в лесу гавайцы ему говорят: ну, тебя только за смертью посылать. А нам тут, пока ты ходил, американцы гуманитарную тушонку подогнали. А англичане гуманитарную сгущёнку подогнали. А голландцы гуманитарную зелёнку подогнали. Вот видишь, как клёво быть партизанами. Сидишь, ничего не делаешь, и все тебе помогают. А потом ещё наши придут, всех медалями понаграждают, или даже орденами. Потому что наши по-любому придут, никуда они не денутся. Придут, короче, наши, и всё будет ништяк.

http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=1

Вызывает он к себе сыновей и говорит им: всё, мужики! то есть, всё, в натуре. Обломался я, короче, быть королём, давайте пусть теперь кто-то из вас королём будет, потому что уже больше просто сил никаких нет! А сыночки-зайчики, на ходу спят, от ветра качаются, так вот, значит, сыночки.

Короче, говорят, значит, сыночки: папа, не гони, ты же ещё о-го-го. И обломист, вобще, самый крутой в королевстве. А он и отвечает: и обломистом я быть тоже обламываюсь. Даже самым крутым. Сейчас вот выберу из вас, кто самый крутой обломист, того королём назначу, а остальные к нему в администрацию. Так что, сыночки, докладывайте мне, кто из вас самый крутой обломист.

Тут первый сын говорит: я, в натуре, самый крутой обломист. У меня прошлый год в палисаднике воот такая трава выросла. Прямо под крышу. И шишки на ней были, ну, как… помидоры прямо. О! а неплохо бы сейчас помидорчика свеженького закусить. Или огурчика. Потом на полчаса идёт тема с вариациями про огурчики с помидорчиками, но на провокацию никто не ведётся, и он, тяжело сглотнув слюну, продолжает свой рассказ про траву.

Короче, говорит, трава у меня выросла. Воот такущая. Прямо под крышу. А они ему говорят: извини, браток. За траву мы уже слышали полчаса назад. Ты вобще за что-нибудь кроме травы говорить можешь? А он им отвечает: братья, не обламывайте. Дайте дорассказать. Короче, выросла у меня трава в палисаднике воот такущая. Прямо как сосенки трёхлетние. И шишки на ней… ну, короче. А я всё обламывался её обдербанить, пока первый снег не выпал; тогда только вырыли мы её с-под снега и молоко с неё сварили… ухх!!! термоядерное!!! До сих пор, как вспомню, волос на крыше дыбом шевелится. Оттянулись, короче, тогда в полный рост. Тогда ещё Костика уделали до такой степени, что он Полинкиной косметикой накрасился, а потом два часа в зеркало втыкал влюблённными глазами. Даа… И вот такую вот траву братья, я поморозил и на молоко пустил. Вот такой я крутой обломист.

Тут второй сын говорит: тю! Мудак ты после этого, а не обломист. И надо сказать – ты вот извини, папа, я сейчас твою внутреннюю политику критиковать буду. Так… За что я только что говорил? Ага! Короче – ты вот извини папа, я сейчас прямо заматюкаюсь! Потому что, в натуре, не могу молчать! Пустите, суки, к микрофону, я вам сейчас всю правду расскажу! В СТРАНЕ БАРДАК! Вечно по межсезонью ганджа насеют, а по сезону дербанить её – суки, бляди, $$ вашу мать! И через таких вот мудаков наша трава под снегом гниёт! А потом целую зиму в Турцию за ганджей мотаемся! А турки, сволочи, в наших же палисадниках травы надербанят и нам же её продают по десять баксов корабль! Стыдно, россияне, СТЫДНО! Когда же мы, в конце концов, людьми-то будем? А они ему говорят: слышь, браток, не грузи. Давай лучше ещё покурим, а потом ты нам расскажешь, какой ты крутой обломист.

Короче, пыхнули они нормально, а он и говорит. Да, говорит, я, блин, тоже обломист вобще. Недавно вот корабль индюхи месяц не мог скурить. Потому что гостей не было курящих, а взять косой приколотить я по жизни обламываюсь.

Тут второй сын говорит: ты меня, брателло, извини, только это уже два года как совсем не круто. Потому что я уже два года косяка во рту не держал. Вот такой я крутой обломист! Тут все на него смотрят с немым вопросом в глазах: браток, мол, ну как же так? Может быть, тебе лечиться пора? А он выдерживает паузу и говорит: а потому что я теперь её только паравозами принимаю. А когда паравоза дунуть некому, так вобще раскумариться не могу.

Тут второй сын ему говорит: а я уже и по паравозам обломался. Это ж рот раскрывать надо, потом пальцами щёлкать… Нет, уж, нет уж. Что ж это за дела: только-только приход словил – и сразу пальцами щёлкать. А я вот как делаю: всю траву гостям курить раздаю, а сам сижу, центра хапаю. Вот такой я в натуре самый крутой обломист.

А младший сын говорит: а я вобще совсем не обломист. Я всегда чего-нибудь делать прикалываюсь: я и в хате приберу, и за хлебом схожу, и телевизор посмотрю, и даже винт варить умею.

Тут король и говорит: ха! Вот это телега так телега. Винт он варить умеет! Ты это психиатору расскажи… винт он варить умеет! Да ты же кастрюлю на газ поставишь, так потом через три дня за неё вспомнишь! Ты лучше, чем вот так вот по-крученому отмазываться, так скажи лучше честно, что ты королём быть обламываешься. Ну, что глядишь, красноглазый ты мой? Правильно я угадал или нет?

Тут младший сынок тяжело вздохнул, и отвечает: правильно, папа. Обламываюсь я, короче, королём быть. Потому что, в самом деле, такой облом, понимаешь… Такой облом… Тем более, попускает уже слегонца. Так что давайте ещё пару косых приколотим.

Не, в натуре, чуваки: давайте, конечно, вобще ещё пару косых приколотим.

Короче, значит, мудрый китаец Чжуанцзы. Он, короче, тоже прикольные сказки рассказывал. Но писать обламывался. Говорил: кому надо, пусть тот и записывает. И вот один умник не обломался, записал десяток сказок и зафигачил книжечку: Десять Сказок Чжуанцзы. Тут все китайцы как прикололись! А один китайский император собирает свою администрацию и говорит: вот смотрите, партизаны, как надо работать! И ещё говорит: ей-богу! знал бы я, где этот мужик тусуется, сразу бы его забрал к себе в администрацию. Причём премьер-министром. А тебя, старый зануда (это он премьер-министру говорит) а тебя, короче, выгнал бы на фиг без выходного пособия. Вот так бы сразу взял и выгнал, ей- богу!

После этого все министры начали своего премьера потихоньку задрачивать: типа как будто Чжуанцзы уже услышал за все эти дела и срочно выехал в столицу. Так что, коллега, приводи дела в порядок, скоро будешь их сдавать. А министр высадился в полный рост, поднял на ноги весь китайский омон, патрули везде расставил, комендантский час ввёл, типа как для борьбы с порядком. А сам даёт секретные указания: отловить этого сраного писаку, насовать ему полные карманы палева – и сразу под суд, чтобы и мявкнуть не успел. И вот тогда Чжуанцзы в натуре услышал за эти дела и пришёл к премьеру прямо домой. Просто так, обошёл все посты и пришёл. Пришёл и в дверь позвонил.

Открывает премьер дверь – а на пороге Чжуанцзы. Стоит и говорит: и что это ты, начальник, раскипишевался? Ну вот он я, Чжуанцзы, сам к тебе пришёл. Ты только подожди, за телефон не хватайся, я тебе сейчас сказку расскажу. За птицу Феникса.

Короче значит, птица Феникс. Офигенная такая птица. Не то что как «боинг шестьсот второй», а прямо как «летающая крепость». Или даже как если две «летающие крепости» одну на другую поставить, и пару небоскребов сверху. Такая, значит, офигеннная птица Феникс, и причём вся из огня. Огонь хавает, огнём серет, тысячу лет без остановки летает, потом на полчаса сядет отдохнёт, и снова тысячу лет летает. Со сверхзвуковой скоростью. А потом на полчаса сядет отдохнёт, и опять тысячу лет летает. Куда хочет, короче, туда и летает. Хочет в Африку – летит в Африку, хочет на Луну – летит на Луну, хочет в Париж – летит в Париж. Короче, куда хочет, туда и летит. А потом на полчаса сядет отдохнёт – ну, ей по фигу, где садиться, где упадёт, там и сядет. И вот садится она, короче, возле стрёмной-стрёмной мусорной кучи.

Да. А на стрёмной мусорной куче сидит стрёмная-стрёмная ворона помойного цвета и долбёт своим клювом гнусную и вонючую дохлую крысу. И кайфует безразмерно: типа она первая эту крысу увидела, теперь её всю схавает, вместе с шерстью, гавном и глистами, и будет сытая до ужина. Такая вот счастливая ворона. И тут рядом с ней приземляется офигенная птица Феникс. Ворона головы не поворачивает, потому что от крысы оторваться не может, чрезвычайно вкусная крыса, но она уже попой чувствует, что рядом приземлилось что-то большое и вредоносное. И надо, короче, принимать решение, надо как-то защищаться. И вот ворона становится на свою крысу обеими ногами, ставит все перья дыбом, делает страшную рожу и громко каркает: СЛЫ, ТЫ! А НУ, ВАЛИ С МОЕГО УЧАСТКА! Ну, короче, начальник, ты меня понял.

А премьер говорит: я только не понял, кто же тогда с нас птица Феникс, а кто ворона. А Чжуанцзы отвечает: а это без разницы. Птица Феникс – это птица Феникс, а ворона – это ворона. А ты, главное, не напрягайся и спи спокойно. Не нужна мне твоя крыса, понял?

И свалил куда-то, как сквозь попу провалился. Премьер тут же за телефон, охрану всю на ноги поднял, столицу три раза прочесал – и, конечно, без понтов. Потому что птица Феникс – это птица Феникс. А ворона – это ворона. Даже если очень большая и надутая.
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=8

Вот видишь, говорит, это небо, которое над нами? Так это ещё не всё. Над этим простым небом есть навороченное небо из алмазной крошки, называется звёзды. А за навороченным небом есть небо драгоценного дыма, где зависает Джа. А за небом драгоценного дыма есть небо благородных безумцев, где холодно и стрёмно и один сплошной кетамин. А за небом благородных безумцев есть Небо Великая Сеть – кто туда попал, тот попал в натуре. А за Небом Великой Сетью уже совсем пустота, и в этой пустоте летают птицы из ничего. Летают они, значит, летают, песни всякие поют, жизни радуются и между собой паруются. А птиц этих очень много, и вот получается, что каждый день какая-нибудь птица сносит яйцо. И оно тут же падает вниз.

И вот пролетает оно сквозь Небо Великую Сеть, не задерживается; потом пролетает сквозь небо благородных безумцев, не замерзает; потом пролетает сквозь небо драгоценного дыма – и тут не зависает! А летит прямо вниз. Пролетает сквозь навороченное небо, входит в нашу атмосферу, здесь нагревается, нагревается, нагревается – и уже возле самой земли из него вылупляется птенец. Вылупляется, и тут же взлетает вверх, пролетает все небеса по порядку и возвращается в свою пустоту. Ну, как?

Ништяк, говорю, только, по-моему, чего-то в этой сказке не хватает. А Бурлака говорит: я её пацанам рассказывал, так они говорят, что есть здесь одно слабое место. Чем эти птицы питаются? Так вот: питаются они нашими мечтами и надеждами.
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=9

А на улице уже весна в полный рост, почти что лето – тепло, весело, просто всё в кайф. А растаман зашёл в магазин, купил хлеба, сдачу пересчитал – смотрит, а на пиво не хватает. И накатила на него конкретная печаль: вот так вот и жизнь пройдёт, и пива не попьёшь как следует. И тут подходит к нему герла и говорит: исвиньите, ми приехаль исс маленький горот тарту, и всё такое. Растаман её слушает и думает: где-то я такую телегу уже слышал. Наверно, в каком-то фильме. Только не вспомню, в каком. А герла уже переходит к основной теме – насчёт «ньемношько дьенег». И тут растаман как-то машинально спрашивает: слушай, герла, а ты откуда? Как-то у него это само собой вырвалось.

Герла говорит: я с Джамэйки. А зовут меня Кайя. Тут растаман думает: Джамэйка… Кайя… Что-то мне эти слова напоминают. А герла ему говорит: ещё бы не напоминали. Ты же, ёлы-палы, старый растаман! уже пять сезонов подряд пропустил! у барыг ганджа покупаешь! в нычку на сортире куришь! водкой запиваешь! циклодолом закусываешь. И куда это годится?

Растаман осмотрелся: и точно, никуда не годится. До такой уже жизни дошёл, хоть иди на мясокомбинат сдавайся. И вот он говорит герле: ну, ты понимаешь, короче. Жена, короче, дети, работа, квартира – обложили, суки, со всех сторон. Куда, блин, бедному растаману податься? А герла говорит: иди в Африку. Сегодня Джа тебе коридор открыл – и пока будешь идти, будешь везде проходить, а как остановишься – так и зависнешь. Тут растаман её спрашивает: а ты со мной пойдёшь? А герла говорит: только до Амстердама; у меня таких как ты ещё до фига и больше, надо всех успеть собрать, пока лето не кончилось.

Выходят они, короче, на трассу, через пять минут стопят дальнобойщика до Киева. А дальнобойщик радый им как родным: во, говорит, клёво! Волосатые по трассе двинулись – значит, лето начинается. Тормозится у первой закусочной, покупает им по шашлыку, пузырь портвейна, и так с ветерком и с песнями доезжают они до Киева.

А в Киеве бардак полный. Короче, местные муджахеды захватили Белый Дом, арестовали парламент и говорят: давайте нам полный лигалайз и по мешку драпа на рыло, а то постреляем всех депутатов через одного. А народ оцепил Белый Дом, омоновцев не пускает, кричит: миленькие, родненькие, да постреляйте их хоть всех, и побыстрее, а мы уже сами вам лигалайз устроим. Муджахеды прямо обалдели, не знают, что и делать: они же на самом деле никого стрелять не хотели, а так, чисто чтобы приколоться. У них и патронов хватит максимум человек на пять, и то если хорошо целиться. А народ свирепеет, крови требует – революция, короче. Тут же местные растаманы тусуются, и прочие всякие неформалы, ждут, чем дело кончится, потому что интересно. Менты перепуганные кругами бегают, бандиты толстые стоят и ни во что не врубаются. А во всех ларьках продают кислоту в килограммовой расфасовке по десять гривен на местные деньги. И никто не берёт, потому что все уже наелись.

Слово за слово, а тут и ночь наступает. Волосатые неформалы все по флэтам расползлись, бандиты толстые по кабакам разъехались, менты пьяные по участкам растусовались, омоновцы в овраге водку глушат, а муджахеды под это дело потихоньку с Белого Дома скипнули. И только депутаты сидят убитые с утра и решают какие-то свои умняковые вопросы. Вот так вот, понимаете, чуваков по-своему прёт!

Так вот, короче, депутаты. А растаман с герлой уже вписались на электричьку и едут куда-то за Бердичев. Колеса гремят, ветер свистит, кругом Украина ночная мелькает – фонарики, огоньки, лесопосадки, поля тёмные со всякой кукурузой. И вот приезжают они в Тернополь, а в Тернополе, как всегда, всё спокойно. Маковый сезон ещё не начался, винтовая чума уже два года как отшумела. Короче, клёво. Тут же по весне пионерия всяка повылазила – все по форме одеты, хиппи в бисере, панки с ирокезами, растаманы с красными глазками. А тут к нашему растаману с герлой подъезжает чёрный кадиллак, а с него вылазит чувачок такой цывильный примажоренный и спрашивает: молодой человек, а вы, случайно, марихуану не курите? А растаман говорит: ну, что вам сказать? Конечно, курю. Тогда чувачок достаёт с бардачка большой пакаван травы и говорит: вот. Берите и не благодарите. Садится в машину и уезжает.

А растаман только смотрит ему вслед и тихонько думает: ох, ни фига ж себе. А тут подходят к нему двое ментов и спрашивают: а что это у тебя такое? В руках? Растаман подумал и отвечает: марихуана, наверно. Тогда менты ему говорят: ты вот что, парень. Ты с этим не шути, у нас с этим строго. Если до завтра хоть на полкорабля останется – ей-богу, заарестуем и тебя, и твою герлу, как за хранение. Так что давай, делай выводы. Тогда растаман говорит: а давайте я вам хоть по кораблику отсыплю. А менты отвечают: нам нельзя, мы на службе. И идут себе дальне, дубинками помахивают.

Тут растаман с герлой выносят весь пакаван на тусовку, удалбуются сами, удалбуют весь местный народ, каких-то мимо проходящих гопников, школьниц любопытных, пенсионеров – короче, всех. Дальше начинается тихий джаз, типа как в Амстердаме. Местные музыканты вынесли на проспект две комбы и фигачат что-то такое помороченное, что пять минут послушал и улетел. Народ вокруг стоит зависнувший, ногами притопывает; кто-то на витрины втыкает, кто-то просто так сидит, слегонца про себя смеётся, как ему хорошо. Милицанеры суровые тоже на волну упали, ходят кругами под музыку, лыба до ушей. А тут герла растаману говорит: короче, так. Сейчас, короче, долбим ещё один косой, выходим на авиатрассу и стопим самолёт прямо до Амстердама. Потому что ещё немного, и я чувствую, что мы тут уже зависнем.

Ладно. Долбят они ещё один косой и выходят на авиатрассу. А на трасе стрёмно, холодно, и самолёты упорно не стопятся. Все пилоты кругом показывают, а некоторые просто шуруют мимо с отшибленой мордой, а на дверях трафаретка: ПРИКАЗ – ПАССАЖИРОВ НЕ БРАТЬ. А тут как раз пролетает мимо стая белых микроавтобусов, и один стопится. Водила спрашивает: а вам вобще куда? Растаман отвечает: нам вобще в Амстердам. А водила говорит: во, клёво! В Амстердам летите. А нас, блин, по интернету в Крым перегоняют. Растаман говорит: ну, хрен с ним. В Крым – так в Крым. Значит, судьба такая. И герлу спрашивает: ну что, поехали в Крым? А герла стоит на облаке вся синяя, зуб на зуб не попадает, и только головой кивает энергично. И вот они залазят в белый микроавтобус и летят в Крым.

А в Крыму на всех зелёнках уже молоко варят со всех сил. Потому что люди идут через Запорожье, а там прямо на вокзале между путей такая зелень, что стыдно не обдербанить. Каждый день кто-нибудь полный рюкзак привозит. А тут ещё немцы приехали с благотворительностью, суп для волосатых варят, сгущёнку бесплатно раздают, книжки всякие христианские для личной гигиены. А тут ещё как раз крымские менты забастовали, наркоманов ловить не хотят, требуют задолженную зарплату за три месяца. А бандиты все ушли в горы с татарами воевать. Короче, клёво. И вот Гребень услышал за эти расклады и приезжает в Планера на зелёнку. Как простой волосатый, чисто потусоваться. Ходит с гитаркой, сейшенит, песни свои поёт про город золотой. А местные гопники подходят, говорят: чувак, а ну, залабай нам что-нибудь из «Гражданской обороны». И Гребень, тяжело вздохнув, делает зверскую рожу и начинает лупить по струнам и орать: Всё Идёт По Пла-ну! Всё Идёт По Пла-ну! А гопники говорят с уважением: ну, чувак, ты, в натуре, крутой панк. И угощают Гребня импортным пивом.

А в это время Крым потихоньку отрывается от Украины и плывёт к турецкому берегу. Тут во всём мире поднимается такое гонево друг на друга: москали гонят на хохлов, хохлы – на москалей, американцы – на тех и других, а румыны в нычку буксиры выслали, чтобы Крым к себе поближе притянуть, а болгары румынов разоблачили и говорят: давайте делиться, а то всему миру ваш гнусный заговор раскроем. И только турки молчат себе в тряпочку, с понтом оно их не касается. Ну, плывёт себе, и пусть плывёт. Он же к нам плывёт, а не от нас.

Сели, короче, турки на бережку, закурили свой местный гашиш и наблюдают, как это Крым потихоньку подплывает. Смотрят, а по крымскому берегу какие-то уроды тусуются голые, грязные, лохматые, укуренные, матюкаются друг на друга, песни стрёмные поют и на турецкий берег все косятся, чего бы там съедобного оторвать и вобще. Тут все турки думают: мама дорогая! этого нам ещё не хватало! И сразу хватают длинные палки и начинают Крым от себя отпихивать. А тут и черноморская эскадра подъезжает, берёт Крым на буксир и тянет его обратно. А Крым упирается руками и ногами и кричит: хочу в Африку! А ему говорят: дырку тебе от бублика, а не Африку! Раньше надо было думать! Короче, так назад и притянули.

Ага. А растаман с герлой, короче. Так вот, они, короче, собрали в Крыму целую тусовку конкретных растаманов, вписались все вместе на голландский сухогруз и фигачат в Амстердам. Сухогруз до самой палубы беломором затаренный, шурует мимо всех таможен, мимо всех портов как реактивный самолёт, матросы только успевают косяки забивать. Ветер свистит, волны шуршат, чайки над головой мелькают как промокашки. И вот прилетают они в Амстердам. А там – вобще. То есть, вобще конкретно. С утра до вечера такое зависалово, не вспомнишь как тебя зовут и откуда приехал. Собралась тусовка человек сто, заняли целую площадь с фонтаном и пошло общение. Общались, короче, они, общались, а тут вдруг смотрят – снег выпал. Типа как зима наступило. И сразу так холодно и стрёмно, что вся растамания сразу же за Африку вспомнила, как там клёво и тепло. И вот они насшибали денег и отправили телеграмму самому главному Растафаре, чтобы он их в Африку забрал. А сами добили последние пяточки и пообрубались.

И снится им сон, что как будто они уже в Африке. А Африка вся такая большая, бескрайняя, а над ней огромное жирное облако, а на облаке зависает Джа. А кругом бананы растут, обезьяны бегают, чёрные люди с красными глазами кучками сидят, ленивую музыку играют и о чём-то тихо и уважительно беседуют. И говорит им Джа: что же это вы, в натуре, ёлы-палы? Как до Амстердама дошли, так сразу и зависли? Теперь вот возвращайтесь домой и ждите следующего сезона. А растаманы говорят: ты нас, конечно, извини. Мы, конечно, в натуре неправы. Нам же сказано было не зависать, а мы, блин, зависли. Только тут вот какое дело. Короче, мы вобще так понимаем, что мы уже в Африке. А если мы уже в Африке, то куда же нам возвращаться? Короче говоря, мы тут решили, что мы теперь в Африке остаемся и никуда отсюда не уйдём. А Джа говорит: вы, конечно, мужики, всё очень по-умному решили. Только на самом деле вы совсем не в Африке, а это вам просто снится, что вы в Африке. Вот вы через полчасика проснетесь, и кончится вся ваша Африка. А растаманы говорят: а мы не будем просыпаться. В натуре, куда нам просыпаться, если сон такой интересный. И начинают по Африке растусовываться. Джа следил за ними, следил, а потом замаялся и обломался. Тем более что они все через месяц уже так почернели, от местных не отличишь.

А в Африке как в раю: тепло, светло, фрукты-овощи круглый год, сезон с января по декабрь, а народ весь такой спокойный-спокойный, потому что никто его не щемит и на нервы не действует. Потому что все вокруг уже давно поняли: растаманы – клёвые ребята, и нечего их щемить. Тем более что у каждого растамана свой автомат Калашникова, а у некоторых даже и пулемёт, или, на худой конец, берданка для охоты на слонов. Причём парни такие тормозные, пока сообразит, что к чему, пол-рожка уже расстреляет чисто на автопилоте. Поэтому они там все взаимно вежливые и очень добрые: никто никого никуда не посылает, никто ни на кого не гонит, не наезжает, не вредничает. Единственный минус, что папирос в Африку не завозят, но это, если разобраться, ничего страшного. Была бы трава хорошая. В принципе, всегда можно в приму забить, или даже в сигарету с фильтром, если фильтр зубами вытащить. А делается это так: отрываешь от пачки кусок картона, сворачиваешь его в такой маленький мундштучок – «свисток» называется – и вставляешь в вытряхнутую сигарету, а дальше как обычно. А кстати: неплохо бы сейчас приколотить пару-тройку таких вот, со свисточком. Ну и, конечно, сразу же дунуть.
http://rastaman.tales.ru/?page=3&menu1=1&menu2=2&smenu1=1&inctext=11